Светлый дизайн   Темный дизайн  [ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · Вход]  

Загрузка...
Страница 2 из 5«12345»
Форум » Беседка » Обо всём » бытовая фантастика (рассказы)
бытовая фантастика
RetropsyhozДата: Понедельник, 19.12.2011, 09:59 | Сообщение # 11
Хронический Рейвер
Группа: Активные трансеры
Сообщений: 10448
Награды: 41
Репутация: 168
Замечания: 0%
Статус: Offline
Сказка об Одиночестве

Мать не любила петь ему на ночь колыбельную – точнее она была занята у плиты, стиральной машины, да много ещё где…
А он не мог заснуть без музыки. И тогда отец купили магнитофон и кучу аудиокассет....
Мальчик рос. Он строил свой мир вокруг себя. В дело шло всё: обломки несбывшихся надежд, обрезки радужных иллюзий, остатки поруганных чувств… словом – всё то, что было никому не нужно, и просто мешалось под ногами. Его мир много раз рушился до основания. Житейская суета, смеясь разбивала хрупкие постройки. И тогда ему становилось обидно. Он брал свою кровь, и рисовал странные картинки, которые ужасно не нравились окружавшим его людям. Иногда его окружали, и заставляли искать пятый угол. А он всё никак не мог понять, где этот угол находится. И мечтал однажды найти его.
Его друзья имели очень неприятную и грустную привычку умирать. Они уходили либо в землю, либо в другой непонятный мир, который почему-то называют РеАлЬнОсТьЮ. Но в любом случае всё равно переставали быть его друзьями. А он оставался в своей комнате, оклеенной голубыми обоями с дельфинами.
Ему нравилось смотреть в окно. Однажды в день его рождения, отец смыл черную краску со стёкол, и спилил решётки. Это был самый чудесный подарок. Он посмотрел в окно, и увидел за стеклом Осень. Осень тоже увидела его, и бросила в стекло охапку прелых листьев. Он испугался, спрятался в шкаф, и через щёлочку в двери наблюдал как Осень пытается залезть в комнату через форточку. Но то ли Осень оказалась слишком толстой, то ли форточка - слишком маленькой, а он остался цел. И так вот, в шкафу, уснул. А когда проснулся, за окном уже не было Осени. Зато там была Весна. Она сказала: “Здравствуй, мальчик!”. И спросила: “А как тебя зовут?” Он потёр заспанные глаза и ответил, что не помнит. Тогда Весна предложила прогуляться по подоконнику. В ответ он насупился и пробурчал: “Мне мама не разрешает!”. Тогда весна пообещала принести ему полевых цветов и свежей ключевой воды. Он обрадовался и захлопал в ладоши…
Весна улетела. А он остался ждать её в своей комнате. Ждал-ждал, и заскучал. А потом снова уснул. Сон его был тревожным и неспокойным. Его разбудила Осень. Она постучала в оконное стекло деревянной рукой. Он вскочил с кровати, и хотел, было, опять спрятаться в шкаф, но Осень окликнула его: “Эй, мальчик! Стой, куда же ты? Да не бойся! Я не буду больше в тебя листьями кидаться! Тебе привет от Весны”. Он, с опаской поглядывая на Осень, (от такой всего можно ожидать!) подошёл к окну. Осень протянула ему старый ящик из фанеры. На крышке имелась надпись: “Безымянному мальчику от Весны. На память” . Как же он обрадовался! Больше, чем в тот день, когда отец смыл чёрную краску со стекла и спилил решётку на окне… Осень улыбнулась. Она не стала дожидаться, когда он поблагодарит её, и улетела прочь.
Мальчик аккуратно поставил коробку на письменный стол. Он попытался сорвать крышку руками, но только насажал себе в пальцы заноз, и обломал ногти. Он пыхтел, высовывал от усердия кончик языка. Но крышка ящика оставалась неприступной. Мучения длилось примерно минут двадцать, а проклятый ящик никак не хотел открываться. Силы и нервы были на пределе. Тогда он схватил первое, что попалось под руку и с размаху треснул по ящику. Магнитофон (а это именно он и попался под руку) разлетелся на куски, а вместе с магнитофоном разлетелось на блестящие кусочки пластмассы несколько аудиокассет. Он аккуратно разобрал обломки фанеры, и обнаружил пыльную бутылку зелёного стекла. На обрывке бумаги, приклеенном к её горлышку, виднелась какая-то надпись. Он стёр пыль, и по слогам прочитал: “Све-жа-я клю-че-ва-я во-да” Именно о ней говорила Весна.
Он выдернул пробку, и сделал большой глоток. Горло обожгло. Да так сильно, что он схватил с подоконника кувшин, из которого поливал кактусы, и обливаясь, стал жадно пить. “Какой отвратительный вкус у этой свежей ключевой воды” – вслух подумал он, немного придя в себя. Но через некоторое время комната поплыла перед глазами, а в голове появилась приятная весёлость. Захотелось ещё глотнуть из этой пыльной бутылки. На этот раз он достал яблоко, и налил в кружку воды из кувшина… Теперь комната не просто плыла перед глазами, но и вращалась, то по спирали, то вокруг своей оси. Он радостно засмеялся, и закрыв глаза, стал кружиться. Темнота тоже кружилась, как кружилась и голова, и весь мир, охваченный этим беззаботным танцем…Но тут он вспомнил, что Весна говорила ещё что-то о полевых цветах. Пришлось заставить комнату перестать кружиться, и подойти к столу. Немного покопавшись в останках посылки, он извлёк целлофановый пакет. Открыл его и понюхал. Пахло, действительно, цветами, но они давно высохли и превратились в зелёную труху. От огорчения он бросил пакет в камин. Пакет съёжился, и лопнул, рассыпав зелёную труху по углям. В комнате запахло жжеными листьями. Мальчик сел у камина, и стал смотреть на угли. Он случайно заметил, как в потолке открылась маленькая дверка. Затем из-за дверки кто-то скинул миниатюрную верёвочную лесенку, и начал медленно спускаться на спинку кресла. Маленький человечек, тельце которого состояло из спичек, а форма головы напоминала вытянутый ромбик, молча уставился на мальчика своими пустыми глазницами.
В комнате повисла тишина. Слышалось только шипение углей в камине, да шуршание спичек по обивке кресла… Мальчик глядел на человечка, а человечек улыбался чёрной дырой своего беззубого рта. Наконец он спустился на плечо к мальчику и, спросил, продолжая глупо улыбаться: “А ты знаешь, что такое Одиночество?”. Мальчик ответил, что ему ещё рано задумываться о таких вещах. Но человечек, пропищав, что “об этом думать никогда не поздно, а тем более – не рано”, с силой ткнул мальчика своей рукой-спичкой прямо в глаз.
От страха и боли он закрыл глаза. А когда открыл, то ни человечка, ни верёвочной лесенки, ни дверцы в потолке уже не было. Да, собственно, почему “уже”? Их вообще не было! Зато за окном была ночь. Камин уже потух, и в комнате стало прохладно.
Мальчик забрался под одеяло, и засыпая подумал: “Ну и шутки у этой Весны!” . А за окном стояла Осень. Она смотрела на мальчика и улыбалась. А ветер тихо пел ему колыбельную…




Мне всё равно, что вы обо мне думаете. Меня радует, что вы вообще научились думать...

  
 
Phanatic_SoundДата: Вторник, 20.12.2011, 01:04 | Сообщение # 12
~ Вечное Настоящее ~
Группа: Модераторы
Сообщений: 21749
Награды: 97
Репутация: 368
Замечания: 0%
Статус: Offline
Quote (psyhoz)
Сказка об Одиночестве

Игорь ну ты прям сказочник ей богу, продолжай в том же духе, очень хорошо получается, у тебя наверно там целый сборник рассказов и сказок, когда издаваться-то уже начнёшь? biggrin


हरे कृष्ण हरे कृष्ण
कृष्ण कृष्ण हरे हरे
हरे रम हरे रम
रम रम हरे हरे

Причина всех причин не имеющая причины



~ Один человек имеет право смотреть на другого свысока только тогда, когда он помогает ему подняться ~

  
 
RetropsyhozДата: Среда, 28.12.2011, 09:17 | Сообщение # 13
Хронический Рейвер
Группа: Активные трансеры
Сообщений: 10448
Награды: 41
Репутация: 168
Замечания: 0%
Статус: Offline
это для себя, Глеб...на сборник маловато всеже, но ещё есть в запасе...буду держать топик на плаву по мере возможностей wink

Болотная ЛириКВА

Ядерный апельсин медленно катился по небосводу, а я сидел на верхушке старого мёртвого дерева и ждал того момента, когда апельсин упадёт в болото. Но солнце почему-то не торопилось упасть в тёплую топь, и медленно ползло к горизонту, цепляясь за верхушки деревьев, облака и небо.
Я нежился в лучах этого красного шара, и слушал трели сверчков, которые уже начинали свой вечерний концерт. Неизвестно откуда свалившуюся тишину прервал печальный крик чайки, пролетавшей мимо старого мёртвого дерева. Она заблудилась, и теперь с печальными воплями носилась над болотом. Я подумал о том, что жизнь - не очень-то справедливая штука. “И почему это я, большая, умная жаба, не могу так вот, запросто, носиться над болотом и печально кричать?…” Стало грустно… Тогда я взял несколько ломтиков гриба, и отправил их в рот. Гриб был старым и очень вкусным. От него пахло плесенью, чем-то мудрым и вечностью.
Сверчки закончили свой концерт. Ядерный апельсин наполовину погрузился в болотную жижу. Шум крыльев прервал неизвестно откуда свалившуюся тишину. Я приоткрыл один глаз, и убедившись в том, что источником звука не является ужасно-дикая-цапля, отправил в рот ещё пару ломтиков гриба…
Разрывая вечерний воздух своими уродливыми крыльями, по небу летел мерзкий-грифон-падальщик. Он заметил меня, и бесформенной массой резко рухнул на старое мёртвое дерево. Ломая сучья и теряя перья, он пролетел мимо меня, и с треском исчез в кустах засохшей бузины, в изобилии произраставшей по всему болоту. И снова наступила тишина…
В сумерках я разглядел грифона, который распластался внизу. Он лежал, раскинув свои безобразные крылья и запрокинув красную, лысую голову. “Наверное, умер” - вслух подумал я. Тут старая-и-очень-умная-белка дала знать о своём присутствии. Она повернула кран начищенного жёлтого самовара, и наполнила чашку ароматным липовым чаем…
Грифон зашевелился внизу. Ужасно-злые-муравьи обнаружили пришельца, и теперь кусали его длинную красную шею. Просто грифон в падении “срубил” крылом верхушку их жилища, и теперь “расплачивался” за свою выходку. Он несколько раз хрипло выругался матом, и попытался перевернуться на живот. Но ужасно-злые-муравьи продолжали “мстить”. Грифону наконец удалось перевернуться на живот. Он сделал отчаянную попытку разбежаться и взлететь, но зацепившись лапой за дикий вьюн, теряя равновесие и перья, врезался в гнилой пень. Ужасно-злые-муравьи, почувствовав лёгкую добычу, с радостными воплями бросились за ним. Грифон, осознав всю плачевность своего положения, и собрав остаток сил, с хриплым криком, полным испуга и обиды, наконец-то оторвался от земли. Размахивая своими безобразными крыльями, он неуклюже болтался в воздухе. На фоне наполовину затонувшего в болоте ядерного апельсина, грифон казался ещё омерзительнее. Тишина не успела вновь упасть откуда-то сверху, потому что заблудившаяся чайка на полном ходу врезалась в грифона, и обе птицы камнем рухнули в болото. Топь моментально поглотила их тела, и лишь несколько перьев ещё кружились в воздухе, напоминая о произошедшей трагедии…“Кватастрофа…”- вслух подумал я.
Старая-и-очень-умная-белка протянула мне чашку липового чая. Я отхлебнул из неё, и отправил в рот ещё несколько ломтиков гриба. Ядерный апельсин в последний раз печально булькнул, и исчез в болоте.
На небе было уже полным-полно безумно-печальных-звёзд. Иногда они падали с неба, и исчезали в болоте. Одну из таких падших звёзд старая-и-очень-умная-белка повесила около своего дупла, и вечерами вокруг разносился печальный, тусклый свет.
Подошло время десерта. Сегодня старая-и-очень-умная белка подала варенье из каларадских жуков и земляных червей. Я так люблю этот сорт…люблю, наверное, даже больше, чем маринованные лапки кузнечиков и рагу из комариных крыльев.
Белка подбросила в самовар можжевеловых веточек, и сизый дымок устремился к переполненному звёздами небу.
Из своей глубокой норы вылез безумно-красивый-волк-одиночка. В непонятно откуда свалившейся тишине, он зевнул, и поднял вверх переднюю лапу в знак приветствия. Я что-то квакнул ему про грифона и чайку. Он ответил, что слышал треск ветвей и вопли ужасно-злых-муравьёв. Белка предложила волку чашечку липового чая, но волк вежливо отказался, и не спеша побрёл на край болота, где его уже ждал ужасно-добрый-но-глупый-буйвол. Они каждую ночь сидели рядом на краю болота и молча смотрели на безумно-печальные-звёзды. Буйвол курил трубку, и пускал кольца табачного дыма, а волк нанизывал их на свой хвост…
Болото погрузилось в тишину… Что может быть прекраснее, чем тёплая летняя ночь, липовый чай с вареньем, и потрескивание можжевеловых веточек в чреве самовара…разве что упругие ломтики старого гриба, пахнущие плесенью и вечностью, и просто тающие на языке…
Я слушал тишину. Тишина пахла дальним лесом, сыростью гнилой древесины, и приятно щекотала ноздри и уши. “КВАйф!”- вслух подумал я. Белка уже суетилась у стола, убирая посуду. Я поблагодарил её за чудесный ужин, и пообещав непременно прийти завтра, спрыгнул со старого мёртвого дерева…
Уже засыпая в своём жилище, устроенном в сердцевине гнилого пня, я подумал: “Всё таки жаль, что такая большая и умная жаба, как я, не умеет летать… ”

Добавлено (23.12.2011, 14:52)
---------------------------------------------
Узелки

Где-то там, где дремлет укутанный снежной шалью город, все твои пути-дорожки однажды завяжутся в узелок. Незнакомые лица, такие чужие и далекие, больше не поранят твоего хрупкого, усталого сердца… ведь ОНА уже нашла то, что так долго искала; и теперь никому не будет позволено надругаться над глупыми мыслями о вечной любви …
ОНА подойдет ближе, пристально посмотрит в глаза, в самую глубину, туда, где спряталось от посторонних глаз, рук, яркого света и шума маленькое, бесполое существо, живущее только для того, чтобы испытывать это странное, ни на что другое не похожее, чувство…
Ты оторвешь взгляд от грязного асфальта, и увидишь губы, на которых распускается жасмин. И как будто нет всей этой дветысяча-какой-то-там зимы, с её пронизывающими ветрами, бесцветными рассветами и этой похотливой жаждой чужого тепла; как будто не снег вовсе, а робкий тополиный пух укрыл улицы старого города, где ты однажды встретил свою первую весну, зацеловавшую тебя до беспамятства…
ОНА не знает тебя прежнего… просто не хочет знать, потому что ты – её первая весенняя шалость. Она очнулась ото сна, и теперь жаждет свежих эмоций. Бокал сока, легкий ветерок, и ты… Вы стоите на перекрестке, а вокруг текут лица, спины, косые взгляды и прочая веселая, беззаботная чушь, идущая лишь фоном к вашему молчаливому диалогу, когда только глаза и губы, и не надо обременять себя неуклюжими словами, которые сейчас просто ни к чему. Руки сплетаются в узелки, и на их месте тотчас же появляются робкие лепестки голубых лилий, благоухающих голодной до нежности весенней эйфорией…
ОНА подойдет к тебе, и всё в твоей усталой от бесконечного поиска смысла голове встанет на свои места. Больше нет ни зимы, ни снега, ни этого безразлично-серого неба под ногами… есть только эти глаза и губы, на которых распускаются нежные цветы жасмина…

Добавлено (28.12.2011, 09:17)
---------------------------------------------
Инфинити

«Виртуальный вояж в никуда!… Уникальное предложение! Пакет услуг разработан Комитетом Бесполезных Вещей и одобрен Минздравом Планеты! Только здесь и сейчас … » - доносится из громкоговорителя, установленного на площади. Что-то заставило замедлить шаг, стряхивая одну за другой подкатившие к горлу мысли. Мысли были следующие: «Интересно, что же на этот раз?… Какой из сценариев предпочтительнее будет выбрать?…» Монета упала в отверстие игрового автомата, и я нажал кнопку запуска программы. Тихий, едва уловимый шелест за спиной, резкая боль в позвоночнике… (что-то острое вонзилось в затылок и проникает все глубже и глубже в кору головного мозга, уничтожая на своем пути все глубинные воспоминания и мимолетные видения, запечатленные на жестком диске, спрятанном в уютном гнезде черепной коробки)… и снова все нормально. Процедура "погружения" проходит практически безболезненно. Свет в глазах на мгновение вспыхивает разноцветным пожаром пронзительно ярких красок. Откуда-то сверху слышится оцифрованный, голос: «Добро пожаловать в мир «Виртуального Вояжа»! Система автоматизированного транспортного контроля задействована на 200 %. Пожалуйста, пристегните ремни и приготовьтесь к полёту! Шоу начинается…».
Тут же какая-то маленькая лампочка в голове гаснет, и все эти назойливые обломки фраз растворяются в потоке цифрового небытия… Резкий толчок… Ногами ощущаю холодные глыбы льда… не могу терпеть этот жуткий холод…
Не разбирая дороги, я торопливо покидаю поверхность, и резко проваливаюсь в гостеприимно распахнутую яму плохо освещенного колодца. Скольжение по бегущей вниз лестнице… ещё два пролёта … и я у центра земли. Времени почти не осталось – близится “нулевой” период. Я сдираю с себя остатки обмороженной кожи, и завязываю глаза. Дальше они мне не понадобятся. Стальной змей, несущий в своем чреве сгустки энергии, неожиданно выныривает на поверхность, словно кит за глотком воздуха, и устремляется обратно к центру земли в белом облаке грязной снежной пыли. И снова темнота летящего навстречу тунеля…
Я меняю цвет. Молодая чешуя блестящим панцирем покрывает мою плазму. Стальной змей замедляет движение. Я раздвигаю створки дверей и падаю в темноту. Под ногами журчит вода – какой-то подземный источник пробил толщи бетонных перекрытий, и устремился к центру земли. Я вслушиваюсь в плеск воды, и определяю направление. Внутренний хронометр напоминает о приближении “нулевого” периода. Я срываюсь с места, и повинуясь потокам подземных ветров, устремляюсь налево и вверх …
Над головой – крышка вентиляционного люка. Дальше – морозная пустота и звёзды. Я дышу вакуумом, мои жабры медленно фильтруют обломки замороженного кислорода. Густая и вязкая ночь заглатывает меня целиком, не разжёвывая. Я выныриваю из монолита голубого кафеля, и натыкаюсь на сгусток человеко-плазмы. Она яркими оранжевыми брызгами орошает потолки и стены. Оболочка моментально испаряется, но я даже не успеваю сконцентрироваться на произошедшем, лишь краем мозга ощущаю фонтаны энергии, бьющей из разорванных артерий.
Куда?... здесь, кажется, налево и резко вниз, навстречу синему туннелю. Там меня ждёт мой верный спутник – марсианская недо-собака. Запушенный ею трансформатор снов уже набирает обороты. Гниющая планета тяжело дышит, и я в её утробе ощущаю себя молекулой “первого порядка”, которая отступает, но всё же не сдаётся. Теперь опрометью по синему туннелю, навстречу дружелюбно распахнутым воротам, с мерцающей вывеской : “Welcome to Level 2”.
Я сбавляю скорость, и практически на ощупь продвигаюсь по тёмному коридору. С потолка что-то непрерывно капает на кожу, обжигая не то могильным холодом, не то слабым раствором азотной кислоты. Звук шагов отражается от сводов коридора, вибрирует в ушах, и заставляет постоянно оглядываться назад. Кромешная тьма не позволяет сориентироваться в пространстве, и в голову начинают лезть мысли о том, что я иду вовсе не вперёд, а скорее всего – назад, или даже - вниз. Внезапно впереди появляется мутное пятно света. Туннель кончается. Звук шагов остаётся где-то позади, и я неожиданно вываливаюсь на…
С неба крупными, жирными хлопьями падает мёртвый снег. Вокруг, насколько хватает глаз, раскинулось холодное, сумрачное безмолвие. Хочется вернуться назад в скользкий коридор, и я оборачиваюсь… но ни входа, ни самого коридора уже нет. Только снежная пустошь и мрак. И ещё тишина. Её мягкие щупальца проникают под кожу, высасывают силу и желание двигаться дальше. И всё же я делаю несколько шагов вперёд, и почти сразу по колено проваливаюсь в жирный, рыхлый снег, гостеприимно заглатывающий моё тело.
Сквозь пелену падающих снежинок я вижу что-то. Это “что-то” медленно двигается навстречу. Жалкие попытки вырваться из “зыбучего сугроба” отнимают остатки сил, и мне остаётся только наблюдать за серой тенью, которая медленно плывёт по снегу… плывёт навстречу.
Я теряю самообладание, и сделав глубокий вдох, с головой погружаюсь в жирный, рыхлый снег. Холодная крупа проглатывает меня, не разжевывая, мягко обволакивая каждую клеточку организма своим ледяным спокойствием. Я погружаюсь в недра океана снежинок, превращаюсь в пылинку, затерявшуюся в пустынном и величественном космосе, сотканном из холода, пустоты, тишины и вездесущего вакуума…
Я медленно скольжу, точнее сползаю куда-то вниз. Что-то ждёт меня там, впереди, точнее – внизу. “Страха нету – ветер шепчет. Скоро лето – станет легче” – повторяю я про себя слова старой, услышанной в далёком детстве, фразы – обломок какого-то четверостишия, глубоко вьевшийся в подкорку мозга. Чёрствая корка пустоты вокруг меня начинает излучать какие-то слабые, едва уловимые нити лучей. Эти яркие паутинки тянутся во все стороны холодной бездны, разрывая темноту и проникая всё дальше и дальше за пределы жирной, мёртвой, ледяной планеты Вечного Снега…
Когда я прийду в себя, будет мокрая, сырая ночь. Дождь будет стучаться в окно больничной палаты, желтые, размытые пятна уличных фонарей будут качаться на холодных стенах, а в раковину будут падать крупные капли тёмной воды, наполняя стеклянную тишину звонким, чеканным шлёпаньем. Но именно здесь, вдали от паралельных псевдо-реальностей, здесь, где моё тело навсегда приковано к аппарату исскуственной жизни, я могу сделать маленький привал перед новым, длительным путишествием по окраинам космического хаоса.
Время превратило моё обездвиженное тело в сосуд, в который джин моего сознания возвращается, чтобы набраться сил, и снова устремиться на встречу бесконечности… бесконечности, которуя я уже разгадал…






Мне всё равно, что вы обо мне думаете. Меня радует, что вы вообще научились думать...


Сообщение отредактировал psyhoz - Вторник, 20.12.2011, 10:13

  
 
Phanatic_SoundДата: Среда, 28.12.2011, 12:28 | Сообщение # 14
~ Вечное Настоящее ~
Группа: Модераторы
Сообщений: 21749
Награды: 97
Репутация: 368
Замечания: 0%
Статус: Offline
Quote (psyhoz)
Болотная ЛириКВА

Норм-норм, КВАсиво, снова в забавные образы вогнал, форест

Quote (psyhoz)
Узелки

Хе-хе романтично smile

Quote (psyhoz)
Инфинити

А здесь меня психоделично очень накрыло )))) я даже в какой-то игре в первой половине успел побывать, а вообще в целом очень трипово и темно, местами даже механично как-то и подземно


हरे कृष्ण हरे कृष्ण
कृष्ण कृष्ण हरे हरे
हरे रम हरे रम
रम रम हरे हरे

Причина всех причин не имеющая причины



~ Один человек имеет право смотреть на другого свысока только тогда, когда он помогает ему подняться ~

  
 
RetropsyhozДата: Понедельник, 30.01.2012, 23:12 | Сообщение # 15
Хронический Рейвер
Группа: Активные трансеры
Сообщений: 10448
Награды: 41
Репутация: 168
Замечания: 0%
Статус: Offline
Долгая дорога к МОРЮ

Однажды я видел, как автомобиль на полном ходу сбил кошку. Кошка ещё какое-то время билась в конвульсиях, хотя, судя по всему, у неё был перебит позвоночник и сломаны все рёбра. Хвост в последний раз дёрнулся, и она затихла. Опускающиеся сумерки тоже затихли, и склонились над кошкой. Затих и я, обескураженный случайным стечением этих дурацких обстоятельств. Кошка лежала на шоссе. И лишь ветер от пролетающих мимо авто трепал её шерсть. Утром машина, которая поливает улицы, смыла остатки того, что ещё вчера было кошкой. Всю ночь адская мельница из сотен автомобильных колёс перемалывала кошачьи кости. Струя воды смыла останки в придорожную канаву. А я всё сидел и смотрел туда, где ещё совсем недавно глупая кошка попала под машину…
Сегодня я сам попал под машину. Я лежал на тёплом от крови асфальте, порванным ртом улыбаясь плывшим в небе облакам. «Скорая» не очень-то торопилась. Кто-то стоял надо мной, заслоняя солнце своей широкой спиной, и повторял: «Он уже не жилец…». Я не ощущал боли, потому что не чувствовал тела. Я даже не понял, что произошло. Сердце в последний раз рванулось вверх, подобно кошачьему хвосту, и остановилось. Когда появилась машина «скорой помощи», я уже был далеко от всего этого…
А вдалеке маячило ЛЕТО, жаркое, сочное лето, полное прохладных, волшебных ночей на лесной поляне, со звёздами, хаосом звуков и искр костра, прямо в небо бегущих струек рыжего дыма и музыки, которая заставляет глаза и мысли сплетаться в причудливые узоры, исчезающие среди дорожек, протоптанных млечными человечками…
А потом была ДОРОГА, дорога наполненная запахом водки и стуком колёс, уносящих прочь от земли, уставшей от частых дождей, дорога, скользящая между бескрайними полями, телеграфными столбами, безымянными посёлками и полустанками, дорога со вкусом свежего чая в руке проводника, сладкими дынями на остановках, дорога, сменяющая поля на горы, уходящие в небо навстречу седым облакам, плывущим на восход солнца, дорога длинною в бесконечность секунд и сигарет, выкуренных в дымном тамбуре, дорога, которой огненная стрела поезда летит на каменистый пляж, утопающий в морской пене…
А потом было МОРЕ, море ласковое и бесконечное, как вселенная, море, в котором растворились миллиарды зеленых капель застывшего хрусталя, море, вздымающее отважный корабль, парящий в розовом бархате парусов, море грустное, и задумчивое в непогоду, лениво перемешивающее камни волнами прибоя и приносящее мёртвых медуз и водоросли к ногам… Резвые волны спешили обнять догорающий закат, белой пеной устилая пустынный берег. Свирелью ветра пел теплый, сухой воздух, исполненный сладковатого аромата далеких цветов, свисающих с опрокинутого в небо атолла Слоновой Кости. Волны целовали камни, струились песком сквозь пальцы, утекая в закат. Веселые брызги взмывали вверх, навстречу первым звездам, которые робко шептались о чем-то своем, роняя с высоты молодой, тусклый свет. Спелая, сочная тишина звенела в мутном, вечернем воздухе, сладкой негой был подернут горизонт, рубин заходящего солнца плавился, обращаясь в прах. Всё вокруг дышало таинственностью…
А потом был долгий ПУТЬ НАЗАД, наполненный сладкой горечью расставания с ветром, скалами, беспощадным солнцем, терпким ароматом домашнего вина и морского прибоя, шепчущего вслед бесконечную молитву всех беглецов и скитальцев, повторяя эти простые слова, знакомые даже дельфинам, которые парят в ореоле солёных брызг, слова, звучащие откуда-то из глубины сердца : “Я вернусь….”
А потом я видел, как ослепительно белый свет летит мне на встречу с неимоверной быстротой, и чувствовал нарастающее давление в висках. От страха я закрыл глаза, а когда вновь открыл, то увидел людей в белом, склонившихся надо мной. Один из них устало опустился на стул, и тихо произнес: «Ну и напугал же ты нас, парень…Мы уж думали ты…того…».
А потом они ушли, оставив меня наедине с белыми стенами. Мысли струились из ноздрей, глаз, ушей, стекая по подушке на пол, и устремляясь к окну. Я встал, шатаясь дошел до того места, где мысли исчезали в щелях между оконными рамами, и увидел ЛЕТО. Оно раскинулось до самого горизонта, бескрайним МОРЕм заполнив пространство по ту строну оконного стекла. Я толкнул раму вперед, она поддалась, и свежий, дерзкий ветер радостно ворвался в комнату с белыми стенами. Я забрался на подоконник, и шагнул навстречу пенистой, соленой БЕСКОНЕЧНОСТИ...



Добавлено (06.01.2012, 16:03)
---------------------------------------------
Анатомия Безумия

Все это случилось однажды вечером, когда промозглый февраль почти сошел на нет, и исчез в мутном вареве грязных, но таких долгожданных луж. Они открыли окна, не обращая никакого внимания на колкий, ледяной ветер… их глаза были поглощены созерцанием ржавых отблесков дневного светила, медленно стекающего за край земли. В тени погибшего автомобиля, опрокинутого на крышу, притаилась отполированная ветрами глыба линялого снега; подслеповатое солнце не разглядело израненного тела врага, и прошло мимо, опьяненное обманчивой радостью победоносного наступления весны …
Между тем, небо оскалилось первыми робкими звездами. Вот он, долгожданный час волшебства! Хмурые сумерки, вытекая из углов, и медленно поднимаясь по картонной чешуе выцветших обоев, постепенно заполнили всю комнату серой ватой полупрозрачной мглы. Вместо положенного, третьего звонка, в небе на мгновение вспыхнула ярко-зеленая звезда; на противоположном конце небосвода светло-розовой вспышкой ей откликнулась другая. Теплый воздух мелко подрагивал, вылетая из распахнутого настежь окна, струился ввысь, туда, где во мраке небосвода плавал желтоватый обломок луны, цедящий бледное молоко тусклого света сквозь рваную марлю облаков...
Они утопили свои взоры в безбрежном океане темного неба… Окружающая действительность медленно отступает, и, наконец, совсем перестает существовать. На смену ей приходит что-то новое, непознанное, скрытое от глаз непосвященного. Потолок приобретает пикантную прозрачность, оконная рама медленно стекает вниз, увлекая за собой кирпичную пыль и обугленную мякоть расплавленной штукатурки. Предметы вокруг оживают, меняя свою форму и пульсируя едва заметными волнами. Обнажается необъятная панорама горизонта, раскрашенного вспышками зеленоватых молний… а потом в голове как будто перегорает какое-то маленькое реле, и ты впервые созерцаешь мир новыми глазами. Все вокруг звучит по-новому: прекрасная музыка, изливаясь откуда-то из глубины сердца, отражается от небесного свода мерцающей россыпью золотистых отражений. Ты растерян и слегка напуган, но все же пытаешься анализировать метаморфозы, происходящие с твоим сознанием. Однако все, что сейчас нужно – это проткнуть хрупкую скорлупу реальности, и попробовать растворить собственное «Я» в хаотическом потоке бескрайнего космоса…
В загустевшей патоке сумерек теплый воздух по-прежнему струился из раскрытого настежь окна. По-прежнему мерцало холодное, неприветливое, ночное небо. Комната застыла в своем нетронутом беспорядке… и лишь они были уже где-то за миллиарды световых лет от всей этой весенней грязи, промозглых сквозняков и прочих климатических проявлений.
Так, все-таки, что же это - состояние «просветления», или обыкновенное безумие? Неоднозначный вопрос, ответ на который скрывается не в дебрях древних фолиантов, а где-то гораздо ближе. Просто нужно решить, как будет обозначаться это «незначительное» изменение в механизме работы твоего мозга. И помни, что нет никакой другой реальности, кроме той, которую ты для себя выбираешь…



Добавлено (21.01.2012, 17:59)
---------------------------------------------
Асфальтовая мечта

Лежала на асфальте Мышлая Дошка. Лежала себе, никому не мешала, и даже служила приютом бездомным червям и гусеницам.
Однажды мимо пробегал Лунный Пёс. Он любил выть на луну и обожал мочиться на деревья. Деревьям не нравилось, когда на них мочатся, и по этому они хлестали Пса ветками по яйцам. И Пёс, взвизгивая от неожиданной жгучей боли, мчался огородами прочь…
Отдышавшись на окраине села, он обильно орошал мочой поленницу, рыл землю и грозно рычал, поглядывая на деревья. Немного успокоившись, Пёс задирал свою лохматую голову с перебитым ухом к небу, и принимался выть на луну. Луна не любила, когда Пёс выл на неё, и швыряла в него тапком. Лунный тапок, с приглушенным свистом рассекал ночной воздух, вращаясь подобно бумерангу. Пёс, предчувствуя удар, закрывал глаза, и продолжая выть, начинал пятиться. Но тапок всё равно настигал его, и со всего размаха больно бил Пса по лохматой морде…
Пёс никак не мог взять в толк, за что его «карает» луна. Сперва он решил, что она таким странным образом пытается отучить его от упражнений в вытье, и на время перестал давать свои ночные “концерты”, продолжая однако мочиться на деревья. Но после того, как тапок перебил ему ухо, Пёс понял, что луна не в восторге от его пренебрежительного отношения к деревьям. Тогда-то Пёс и дал себе слово, что не будет больше мочиться на деревья, продолжая, однако, “грешить” на поленницу…
Однажды Лунный Пёс совершал свой вечерний моцион в сторону облюбованной поленницы. Мышлая Дошка лежала, как обычно, на асфальте… хотя откуда взяться асфальту в захолустной деревушке , носящей гордое имя – “Красные Дрищи”? А асфальт, тем не менее, был. Строй-бригада, присланная из райцентра для того чтобы именно в “Красных Дрищах” заложить начало скоростной шестиполостной автомагистрали, которая должна была соединить “Красные Дрищи” и прилегающие селения с Москвой, Ленинградом и Амстердамом, весело и дружно взялась за работу…
Идея о дороге пришла в голову местному асенизатору по фамилии Лаконичный. Звали его Федотом Алибастровичем. Он был знаменит на всю округу своей необузданной фантазией, воплотившейся во всевозможные изобретения, облегчающие нелёгкий крестьянский труд. Среди плодов его творчества был “шустрый электро-веник”, который Федот Алибастрович смастерил из старой детской коляски, сломанной метлы и остова велосипеда “Орлёнок”. Снабдив коляску педальным приводом, и закрепив метлу аллюминевой проволокой, изобретатель преступил к испытаниям, которые успешно завершились через 4 часа, на удивление и радость жителей всех окрестных деревень.
Лаконичный после этого целую неделю ходил по деревне, весь такой важный, и свтился от гордости, как начищенный самовар.
Но его триумф был не долог. Местный тракторист Яшка Самокруткин, преймированный начальством за спасение колхозного иммущества во время пожара поездкой в Москву, привёз непонятный бочонок, издающий громкий утробный гул и свист, и засасывающий в своё чрево любой мусор. Называлась эта адская машина пылесосом.
Федот Алибастрович вызвал Самокруткина на состязание, пытаясь доказать приимущество своего изобретения над свистящим бочонком. Но по причине отсутствия в “Красных Дрищах” элекричества, вызванного пьяной диверсией местного алкоголика Сеньки Синякова, преследуемого жаждой наживы и изнемогавшего от двухнедельного запоя, который в ночь накануне состязания похитил 12 километров медных проводов, питавших деревню электро-током, для дальнейшей перепродажи цветного металла заезжим цыганам, показательные выступления были сорваны. В связи с невозможностью пылесоса работать без электричества, изобретение Лаконичного было признано более эффективным, так как приводилось в двидение пидальным приводом, и не требовало непосредственного контакта с электро-сетью.
Итак, однажды вечером Федот Алибастрович сидел на веранде своего дома, и потягивал через соломинку коктейль собственного изобретения, с красивым названием “Оргазм на Грядке”. В состав напитка входили свекольная эсенция, агуречный лосьон “Бодряк” и свежевыжатый морковный сок. По клятвенному заверению самого Лаконичного, для усиления эффекта напиток должен был подаваться нерпименно с чесночными аладьями и свежей брынзой…
Именно за очередной жестяной кружкой “Грядочного Оргазма”, в голову асенизатору и пришла идея о супер-магистрали, которая должна была соединить “Красные Дрищи” с остальным цивилизованным миром. Всю ночь Лаконичный не спал, что-то записывая в просаленную записную книжечку, и лишь только взошло солнце, он оседлал свой велосипед и умчался в райцентр. Вернулся Федот Алибастрович через два дня, довольный, сияющий. Он просто благоухал радостью и свекольным “перваком”, который гнала жена главы администрации родного Гайковского района.
Глава постановил, что проект Лаконичного будет реализован в ближайшие месяцы, и на радостях вручил изобретателю вымпел “отличника ударного труда”, и наградил именным патифоном “Мелодия”, двумя канистрами солярки, и пол-литровкой свежего свекольного “первака”…
И действительно, через неделю деревня была разбужена рёвом грузовиков, тащивших в своих кузовах и прицепах асфальт, походную кухню и строй-бригаду во главе с прорабом Катковым, весёлым сибиряком, спьяну заехавшем в райцентр после демобилизации из действующей конно-педальной армии, и осевшем в двухкомнатной квартире местной библиотекарши Софьи Толмудовны Крузенштерн.
Асфальт был свален прямо около краснодрищёвского сельсовета. Строй-бригада расположилась на травке в палисаднике, а походная кухня задымила, распространяя по деревне запахи борща, отварной гречки с тушенкой и земляничного киселя. Местный массовик-затейник, директор деревенского клуба по фамилии Веселянский, поднёс бригадиру ведро отборного самогона, настоянного на полыни, смородиновом листе и курином помёте. Катков по достоинству оценил подарок, и на радостях презентовал директору клуба большую совковую лопату и пачку папирос “Штакетные”.
Закипела работа. С утра до ночи строй-бригада укладывала асфальт, и по намеченному графику к осени должна была соединить “Красные Дрищи” и райцентр асфальтовой перемычкой, по которой могла бы пройти дорогая немецкая асфальтоукладочная машина. А через два года, всё по тому же графику, дорога должна была дойти до Москвы, но…
Сенька Синяков узрел в куче асфальта источник лёгкой наживы, и под покровом ночи, когда все сознательные граждане придавались сну, с помощью ведер перетаскал весь асфальт к железнодорожной станции, и продал цыганам. На вырученные 130 рублей 69 копеек, он приобрёл в сельпо два ящика портвейна “Кавказ”, мешок сахарного песка, 10 пачек дрожжей и 36 флаконов тройного одеколона “Шыпр”. Когда наутро Катков обнаружил пропажу, он оседлал велосипед Лаконичного и умчался в райцентр за милицией. Через два дня в деревню приполз трактор, в кабине которого сидел зарёванный Катков и строгий участковый Пуарэфьев, вооруженный наградным маузером. Пуарэфьев обошёл деревню , провёл обыск в каждом доме, допросил всех “подозрительных” жителей “Красных Дрищей”, но не выявив среди них злостного расхитителя гос.имущества, и конфисковав в качестве вещественных доказательств оставшиеся пол-ведра подарочного самогона, завёл свой патрульный трактор и включив сирену, утарахтел обратно в райцентр…
Строительство дороги было временно приостановлено из-за отсутствия в казне Гайковского района денег на закупку нового асфальта. Бригадир строй-бригады, осиротев без асфальта, бродил по деревне, вспоминая, вкус свежего разливного пива, и , должно быть скучая по своей балалайке и бмассивным ягодицам Софьи Толмудовны, задумчиво повторяя: “Вот оно как вышло-то, растуды твою лапату…” Дорожники от скуки, вызванной простоем, занялись изготовлением деревянных ложек и глиняных свистулек, и вечерами над деревней раздавался печальный, сиротливый свист… Чтобы совсем не впасть в уныние, строй-бригада взялась чинить сельский клуб. Дорожники обновили крышу и поправили крыльцо, которое пьяный Самокруткин протаранил своим трактором “Белорусь” ещё прошлой осенью. Лаконичный пожертвовал для клуба подарочный патефон “Мелодия”, и теперь каждый вечер в клубе были танцы. Дорожники лихо отплясывали гопака, кружились в вальсах, схватив пышнотелых доярок за талию, и по просьбам деревенских жителей исполняли “цыганочку с выходом”. Бабка Вальпургия ходила между рядами скамеек вокруг танц-площадки и во весь голос кричала нараспев: “А кому яблочки мочо-оные, сахарные…а кому пирожки румя-яные с лучком-капусткой, с пылу-с жару-у…
У доброй торговки можно было приобрести яблочную наливку в разлив, а так же для любителей “остренького” бабка Вальпургия предлагала медицинский спирт, настоенный на красном перце. После стакана этой божественной жидкости, от которой печень сжималась в комок и слезились глаза, Катков занюхивал свежей портянкой и пускался вприсядку, присвистывая и лупя себя ладонями по коленям.
Расходились из клуба обычно, когда начинало светать, и у бабки Вальпургии истощался запас перцового спирта и яблочной наливки. Доярки, шатаясь брели на ферму дёргать ненавистных рыжих коров за из ненавистные сиськи, а строй-бригада, устав дёргать за сиськи доярок, распологалась на ночлег прямо на лавках в клубе. Под потолком змеились клубы махорочного дыма, запах пота и звучный храп Каткова, облюбовавшего для ночлега кучу саломы за печкой.
Но однажды утром из района пришло три грузовика, и строй-бригада исчезла из “Красных Дрищей” так же внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь покрытый ржавчиной инвентарь, да глинянные свистульки…
Сенька Синяков “поймал белочку”, опустошив все 36 флаконов тройного адеколона “Шыпр”, и захлебнулся, провалившись в “отхожее место”. И никто из жителей деревни не узнал о его злодеянии, и потому все краснодрищёвцы рыдали на похоронах, обливаясь горючими слезами и заливая горе яблочной наливкой бабки Вальпургии. Уж очень все любили Сеньку, хоть он и был конченым алкашом…
А асфальтовая дорога, которая должна была соединить “Красные Дрищи” с остальным цивилизованным миром, так и осталась черной полоской, начинающейся у крыльца сельсовета и кончающейся на выезде из “Красных Дрищей”. Лаконичный впал в депрессию, повесил в своём доме черные занавески, и ушёл в запой. Он забросил все свои гениальные изобретения далеко на чердак, отрёкся от должности асенизатора, и обрился наголо. По деревне пошёл слух о том, что Федот Алибастрович “поехал крышей”. По ночам его часто видели лежащим на асфальте совершенно голым, и с кем-то оживлённо беседующим…
Тут бы и поставить жирную точку в этой драмматичной истории… да рука не поднимается! Несправедливо, вот так вот, бросать Мышлую Дошку на милость ветров, мелких членистоногих и членисторуких, и прочей головоногой фауны…
И однажды ночью, когда окутанные туманом “Красные Дрищи” мирно дремали под неумолимую трескотню сврчков и цыкад, Мышлая Дошка зашевелилась, приподнялась на своих расплющенных лапках, и стряхнула с себя червей и гусениц, которые с недовольным писком разбегались в разные стороны. Лунный Пёс, ставший единственным свидетелем этого чудесного “воскрешения”, застыл у паленницы с задранной лапой.
Мышлая Дошка неторопливо брела по асфальту. Она ненадолго остановилась около дома Лаконичного. Из настеж распахнутых окон доносилось заунывное пение. Потифон “Мелодия” плевался желчью, надрываясь хрипел о том, что кому-то там порвали парус, и хозяин лохмотьев кому-то в чём-то кается…
Мышлая Дошка продолжала свой путь, и вскоре исчезла в кустах орешника на окраине деревни, оставив пьяного Лаконичного на растерзание комарам, смутным сноведениям и луне, которая облизывала его лысину. Голова Федота Алибастровича светилась в темноте, и мотыльки слетались со всей округи, чтобы погреться в холодном мерцании лунных бликов, щедро отражавшихся от его новой прически. Лаконичный напоминал сейчас святого, который устав от трудов праведных, прилёг на лавку вздремнуть часок-другой. И если бы не стойкое амбрэ из перегара, лука и потных портянок, от которого ночные мотыльки падали замертво, а Лунный Пёс испытывал лёгкий дискомфорт на желудке, то с отставного асенизатора можно было смело писать икону. Но никто не видел Федота Алибастровича в этот ночной час, кроме, конечно, Лунного Пса, который не имел обыкновения писать иконы, да луны, не понимавшей всей глубины и значимости момента. Пёс покосился на луну, но та была увлечена лысиной Лаконичного. Вдоволь натешевшись голым черепом что-то бормотавшего во сне асенизатора, луна, ласково шепнула Псу на ухо: “Спой, песик! …Сегодня можно”. Тогда Пёс задрал свою лохматую морду и самозабвенно придался вытью…

Добавлено (30.01.2012, 23:12)
---------------------------------------------
Логика полного отсутствия

Бывает так, что всю жизнь ждёшь того момента, когда верховный шаман ударит в большой бубен, и голос его услышат все те, кто изначально был отвержен прекрасным и удивительным миром… те, кто чувствовал себя чужим на этой планете, не умел жить по её законам, не понимал власти золота над человеческим разумом, не умел из двух зол выбирать меньшее, не мог научиться убивать и завоёвывать, да и просто был вне всего этого вселенского хаоса, уничтожающего любую положительно заряженную частицу в момент её возникновения.
Вначале он верил в то, что “мир спасет Любовь” и пытался найти эту прекрасную незнакомку, путешествуя по далёким землям. Силы медленно покидали его, а тень надежды с каждым днём становилась всё прозрачней. Он уже почти отчаялся найти Любовь, когда однажды на закате повстречал женщину. Она была одета в дорожный плащ, капюшон которого скрывал её лицо. Он предложил ей разделить с ним вечернюю трапезу, и за бутылкой вина стал расспрашивать незнакомку о предмете своих безрезультатных поисков. Но женщина хранила молчание, и не отвечала не вопросы. Разгорячённый вином, и разгневанный бестактным молчанием, он приблизился к гостье, и попытался сорвать с неё капюшон. Костлявые руки, стремительно вырвавшиеся из-под плаща, обхватили его шею. Он ощутил холодные, мёртвые пальцы на горле, которые стали быстро душить его. Собрав последние силы, он ударил лбом в то место, где у молчаливой незнакомки должен был находиться нос. Удар был достаточно сильным, чтобы свалить с ног зрелого мужчину, но на незнакомку он не произвёл никакого действия. Холодные пальцы лишь ещё сильнее сжали горло…Оставалось лишь одно, последнее средство. Уже теряя сознание, он обеими руками обхватил голову противника, и попытался провести болевой приём, надавив указательными пальцами женщине на глаза. Но пальцы провалились в пустоту, не встретив сопротивления. Капюшон медленно сполз с головы, обнажив белый, словно сахар, череп. Страх парализовал его на несколько секунд, которые показались длиннее вечности, в то время, как эта самая вечность смотрела на него из пустых глазниц ужасной незнакомки…
Когда он очнулся, уже светало. Ужасная незнакомка исчезла. Предрассветный туман лежал на траве белым, непроницаемым одеялом, местами разорванном кустарником или камнем, возвышающимся над мутным, молочным озером. Ужасно болела шея, и воспоминания о случившемся накануне вечером, казались не более чем игрой воображения, утомлённого долгими странствиями…
У него было странное имя – Человек-Самокат. Хотя ничего странного в этом имени не было. Обыкновенное имя, которое на Земле почему-то кажется странным. На Земле, вообще, множество вещей кажутся странными. Например, когда у человека вместо ног – колёса, а вместо рук и шеи – паруса и мачты, это почему-то вызывает удивление, граничащее с лёгкой неприязнью. В одночасье ты превращаешься в белую ворону на чёрном асфальте города. А город смотрит с недоверием, и мечтает скрыть тебя в сырых лабиринтах трущоб. Раз и навсегда…
Теперь он знал Любовь… Такой он её себе не представлял даже в кошмарных снах, терзавших его с того самого дня, когда он очнулся на поверхности этой странной планеты. Кошмары здесь часто воплощались в реальность, а сама реальность нередко становилась кошмаром, и он уже не всегда мог почувствовать эту тонкую грань между явью и наваждением. И тогда он стал опасаться Города, в котором грязные подворотни и пустые глазницы разбитых окон пугали сочащейся из невидимых ранок безысходностью. Когда Человек-Самокат покинул странный Город, по тихим, душным улицам, покрытым зелёной слизью пронёсся вздох облегчения…Да, город тоже опасался Человека-Самоката, и теперь с удовольствием наблюдал за тем, как тот поскрипывая колёсами и хлопая парусами медленно катится вслед садящемуся солнцу, уносимый лёгким, гнилым дыханием мусорного ветра, который забирает с собой всё ненужное…
Бывает так, что ты остаешься глух к голосу большого бубна, и не замечаешь, что пришло время возвращаться на родную планету, затерянную где-то в глубинах космоса. И тогда твои руки и шея превращаются в паруса и мачты, а ноги становятся колёсами с длинными блестящими спицами…Потом ты чувствуешь дыхание ветра, несущего тебя через Большие Города, сквозь толпы одинаково-бесцветных людей, мимо мирно догнивающих останков цивилизации, прочь от этих сырых стен, мокрых потолков и скрипучих половиц…Ветер несёт тебя в степь. Твои мысли хрустальными шариками сыплются на выжженную беспощадным солнцем землю, и исчезают в пыли, оставляя на месте падения лишь едва заметные воронки. Радужный хрусталь твоих наивных мечтаний исчезает в пыли мирской суеты, оставляя после себя лишь розовые блики в лучах заходящего солнца. Твоё тело становится прозрачным, затем эта прозрачность смешивается с мусором, который летит вместе с ветром. Ты начинаешь чувствовать, как становишься частью вселенной, ощущаешь себя маленькой песчинкой, несущейся неизвестно куда в этом хаосе звёзд, мыслей, надежд, улыбок и прочего космического мусора. Пепел квадратный ровняется кубической Вечности… это и есть закон Логики полного отсутствия…





Мне всё равно, что вы обо мне думаете. Меня радует, что вы вообще научились думать...


Сообщение отредактировал psyhoz - Суббота, 21.01.2012, 18:08

  
 
Phanatic_SoundДата: Среда, 01.02.2012, 00:00 | Сообщение # 16
~ Вечное Настоящее ~
Группа: Модераторы
Сообщений: 21749
Награды: 97
Репутация: 368
Замечания: 0%
Статус: Offline
Quote (psyhoz)
Асфальтовая мечта

Нормальный литературный слэнг, деревенские трудовые будни и природные достопримечательности biggrin

Quote (psyhoz)
Логика полного отсутствия

Красиво о некрасивом


हरे कृष्ण हरे कृष्ण
कृष्ण कृष्ण हरे हरे
हरे रम हरे रम
रम रम हरे हरे

Причина всех причин не имеющая причины



~ Один человек имеет право смотреть на другого свысока только тогда, когда он помогает ему подняться ~

  
 
RetropsyhozДата: Вторник, 13.03.2012, 08:31 | Сообщение # 17
Хронический Рейвер
Группа: Активные трансеры
Сообщений: 10448
Награды: 41
Репутация: 168
Замечания: 0%
Статус: Offline
Новая Игрушка

Я даже и не помню сейчас, что толкнуло его на этот, полный глупого и безысходного отчаянья шаг. Хотя, если разобраться, то виновником всего этого был я сам…как великий и всемогущий Бог, который создал человека по образу и подобию своему, а потом, заскучав, решил передумать его заново…то есть просто-напросто убить. Сотни таких как я, вот так вот, заскучав, придумывали и передумывали тысячи таких как он…Этот грязный круг рано или поздно затягивает всех бумагомарателей. Скука – вот наша верная спутница, одинокая попутчица отчаянных фантазёров и бездарных рифмоплётов, которая заставляет мозг искать новые, ранее не существовавшие образы и характеры, загонять их в надуманные ситуации, и в конце концов – убивать…
Гордые и беспомощные заложники собственной фантазии и мысли – вот наша скорбная роль в этой, до тоски затянувшейся, дешевой театральной постановке, с ничего никому не говорящим, и вызывающим приступы меланхолии и зевоты, названием: “Жизнь: Дорога в Никуда”.
Итак, он стоял на крыше. Ветер устал играть с его волосами, и улетел прочь от этого проклятого, неизменно серого асфальта улиц, с их зарешёченными окнами, и тусклыми лампочками на кухнях по вечерам. С крыши было видно заходящее солнце, точнее та его часть, которая ещё не исчезлаза горизонтом, придавая своим сиянием вечернему небу бледно-розовый оттенок, и загоняя в голову пустоту и страх. Я решил, что ему будет 20 лет, и будут его звать Сашкой. Ещё я решил, что его бросит его любимая девушка, которой он посвящал стихи и дарил цветы…бросит, а точнее променяет на красавца-спортсмена на белом “БМВ” из соседнего микрорайона. Потом я придумал, что у него есть родители и бабушка, которая его безумно любит, что в его комнате много книг, которые он знает почти наизусть, что рядом с его кроватью стоит гитара, на которой он любит играть во дворе по вечерам, что его кумиры – Курт Кобейн и Джим Моррисон, что друзья очень ценят Сашку, а девчонки мечтают однажды затащить его к себе на чай, чтобы потом оставить у себя до утра… В общем, я решил, что Санёк будет рубахой-парнем, послушным сыном, заботливым внуком, и всё такое… Но вернемся на крышу...
Он стоял в нескольких метрах от края… Он уже устал просто так стоять и ждать, пока я придумаю, то что случится дальше. Тогда я приказал ему идти, а точнее – бежать к краю крыши (ну что тут поделаешь… люблю я unhappy end’s)…И он, решив, что это в его собственной голове родилась эта безумная мысль, покорно побежал навстречу ВеЧнОсТи…
Я отдал последний приказ его телу. Оно, беспрекословно подчиняясь мне, рванулось прямо и вверх. Я на секунду задумался, дав Саше зависнуть в воздухе, а потом приказал его телу упасть с крыши шестнадцатиэтажного дома, и превратиться в бесформенный, кровавый комок мяса. Я решил, что алая кровь на сером асфальте города, празднующего очередную победу над бесполезной человеческой единицей, должна гармонировать с цветом вечернего неба…и небо, повинуясь мне, поменяло свой цвет. Чего-то не хватало в этом убийственно-прекрасном куске реальности, который я так старательно вырисовывал. Я решил, что в руке Сашка будет сжимать листок бумаги, на котором будет написано его последнее стихотворение, посвящённое Веронике…той самой Веронике, которая сейчас была объятьях красавца-спортсмена. Еще я приказал первым звёздам отражаться в алых лужах на асфальте, и они в ту же секунду принялись выполнять мой приказ. Повинуясь моей мысли, уличные фонари уже освещали кровавый асфальт, и давали возможность зевакам прочитать слова на белом листе, лежащем рядом с тем, что ещё несколько минут назад было рубахой-парнем, любящим сыном и заботливым внуком…
Напоследок, я приказал словам на листке изменить шрифт и стать больше, чтобы глаза стоящих вокруг соседей и случайных прохожих могли различить каждую букву, каждую точку.

Ты странно во мне появилась, случайно, как лёгкая грусть…
Ты с неба на землю спустилась, прервав на мгновенье свой путь.
Я видел в глазах твоих небо и звёзд бесконечную даль…
И сердце опять заболело, узнав золотую печаль.
Твой свет душу грел и тревожил, и звал за собой в темноту…
И я, отрезвев, снова ожил, и понял, что снова люблю…
А ночь нам дарила прохладу, и свежесть уснувшей реки.
И я обнимал тебя взглядом, твоей чуть касаясь руки…
И вряд ли теперь я забуду тех глаз неземных дивный свет,
И имя, объятия, губы, и тёплый июльский рассвет…

Я устало откинулся на спинку кресла и закурил. В открытую форточку врывался запах свежей листвы, умытой ночным ливнем. Темнота за окном казалась теперь ещё чернее и непроницаемей, чем обычно.
Я вытер руки и лицо носовым платком. Белая ткань впитала Сашину кровь, окрасив платок в алый цвет. Повертев испорченный платок в руках, я, не глядя бросил его корзину с грязным бельём и забыл о случившемся. Мысленно похоронив Сашкины останки в украшенном цветами и бабушкиными слезами закрытом гробу, я затушил сигарету и приказал окружающей действительности исчезнуть на несколько часов. Я засыпал как младенец, который всласть наигрался с новой игрушкой, а потом бросив её в песочнице, бежал навстречу родителям. Папа и мама улыбались. Мама говорила: “Посмотри, что мы тебе купили сегодня, дорогой…у тебя ВСЕГДА будет куча игрушек… Что? Наш сынишка говорит, что потерял солдатика?! Не плачь, солнышко! Завтра мама зайдёт в магазин, и у тебя будет НОВАЯ ИГРУШКА”…



Добавлено (14.02.2012, 09:51)
---------------------------------------------
***
Вдалеке, у излучины реки, там, где дорога делала резкий поворот вправо, и березы особенно дерзко торчали из каменистой почвы, вздымая облака пыли, двигалось нечто. Иван что-то нашептывал себе под нос, но самурай смог разобрать лишь уже знакомую «ебическую силу», да парочку крепких слов, известных любому уважающему себя самураю. Между тем облако пыли рассеялось, обнажив повозку без лошади и шестерых крепко сложенных мужиков. Мужики возвращались с ярмарки, и прибывали в изрядном подпитии, - они громко кричали и бранили местного городничего, сторговавшего их кобылу за пол ведра водки. Водка оказалась паленой, да и к тому же на треть разбавленной водой, так что мужики остались, мягко говоря, недовольны сделкой и теперь поносили городничего на чем свет стоит. Телега налетела на камень, и переломившаяся ось радостно взметнула в воздух передние колеса. Мужики, все как один, повалились наземь.
Иван зычно рассмеялся, и что-то крикнул барахтавшимся в пыли. Мужики ещё какое-то время ошалело вращали глазищами, пытаясь понять, что собственно опрокинуло телегу, и являли собой зрелище весьма комичное. Тут же один из них заметил ухмыляющегося Ивана, и сотрясая окрестные поля и веси нечленораздельным рычанием, ломанулся на обидчика. Остальные мужики выйдя из ступора, вскочили на ноги и путаясь в длинных рубахах и размахивая кулачищами, двинулись на подмогу. Пинь Алю Гей со всеми своими навыками рукопашного и ногомашного джиуджицу, быстро расчехлил остро отточенный клинок, и приготовился к неминуемой сече. Иван, продолжая растягивать злую лыбу, уже двинулся навстречу мужикам, похрустывая костяшками пальцев. Первым ударом в ухо Иван опрокинул бормотавшего бородача наземь. Прежде чем упасть, бедолага успел два раза перекувырнуться в воздухе и выскочить из дырявых порток, оголив срам.
Оставшаяся часть «ебической силы», осознав что дело пахнет горюче-смазочными материалами, и попутно вооружаясь булыжниками, медленно окружала Ивана. Но Иван не растерялся, и поднял с земли заранее заготовленную березку, заботливо выломанную в соседней рощице, и тремя прицельными ударами наотмашь уложил трезвеющее войско. Пинь Алю Гей восхищенно смотрел туда, где вздымалась могучая иванова спина. Самурай был поражен силой и храбростью богатыря; никогда ещё он не видел столь скоротечного и столь разрушительного рукоприкладства, и в глубине его самурайской души пыжилось восхищение… Высоко в небе тянулся журавлиный клин. Иван сел на траву и закрыл глаза, а Пинь Алю Гей примостился по соседству. В душном воздухе звенело стрекотание кузнечиков; легкий ветерок шнырял среди пугливо торчащих из земли березок, а дикий хвощ гордо, как корабельная сосна, топорщился сквозь ворсистое покрывало мха. Надоедливая мошкара вилась над головой, норовя побольнее ужалить в макушку. Тела мужиков, раскинутые в смеренном забытьи тут и там, источали пренеприятнейшие запахи пота и перегара. В пыли валялся грязный платок, завязанный узелком. Иван поднял его, медленно развязал и радостно гикнул. Самурай очнулся от созерцания полей, медленно повернул голову и увидел лицо Ивана, расплывшееся в улыбке, подобно холодцу на солнцепёке… Пинь Алю Гей сидел скрестив ноги и закрыв глаза, и думал о чем-то своём, самурайском. Может, о своей далекой родине, где цветет сакура и по весне колосится рис, и где ждёт его верная, узкопленочная жена и теплое саке. Иван нацедил в берестяную кружку браги, отломил кусок хлеба, затем неторопливо ощипал луковицу и легонько тронул японца за плечо, приглашая «откушать». Самурай открыл глаза, понюхал протянутую луковицу, сморщился, от чего его и без того комичная физиономия стала похожа на сухой финик. Потом он долго смотрел в иваново лицо, вертел в руках зловонную борматуху, и наконец выпил. Иван не был знатоком тонких душевных материй, но та гамма эмоций, которая выступила на лице самурая, глубоко тронула богатыря, и в очередной раз заставила улыбнуться…
[/size]

Прошлое, которого не будет

Отшумело лето. Было - и как будто не было. Теперь лишь тени лениво падают на остывающий грунт, да торопливые капли дождя спешат "обнулить" следы минувшего, спрятать невостребованное благо. Песком сквозь пальцы утекают обрывки фраз, доли секунд, звуки имен. Изображение на экране съежилось, запылало тихим зеленым пламенем. Капли расплавленной памяти глухо падают на дно сознания; отзвуки шагов и шорох одежд будоражат усыпленную бдительность, пугают своей остротой. Лица больше не выражают эмоций: глаза направлены куда-то внутрь, в самую суть вещей. И как тут не выпрямиться во весь рост, не выразить свой надуманный протест, гордо вскинув над головой пригоршню разноцветных капсул? Как устоять перед навязчивым желанием коротать время вне всего этого бреда, всех этих сомнительных развлечений, всего этого хаоса таблеток, травинок, баночек и бутылочек, когда допинг стал основным (а иногда и единственным приемлемым), правилом игры? И как помочь тому, кто разучился смеяться от души, да и саму душу поделил на «дорожки», (одну - для себя, а вторую - вдогонку первой) и пытаясь докопаться до причины своего «пожизненного отсутствия», потерялся в психоделических дебрях ? Вопросы, всплывающие откуда-то из глубины сознания, подобно липким пузырям… им нет числа; они множатся, вытесняя то немногое, что осталось в поле бокового зрения. И вот уже ничего не слышно, - шум в голове становится непрерывным, изображение на экране закручивается в спираль… Вниз головой, навстречу последнему кошмару, навстречу новому, доброму миру, миру ДЛЯ ТЕБЯ…
Кто-то другой действительно попытался изменить своей излюбленной привычке быть всегда по другую сторону стекла - он открыл зеленую планету, «неодуплию», чай из самовара и прочие приятные мелочи, которые скрашивали коллективное одиночество по вечерам… пытался, но запутался в своих мыслях и желаниях, ослепленный дешевой роскошью сиюминутного блаженства, обессиленный частыми приступами сладковатой лени, спутавшей все козырные масти. Иногда острая головная боль, возникавшая вследствие неумеренного расслабления психики, все же замыкала механизмы инстинкта саморазрушения, выводя на монитор отдельные положительные стороны бытия, которые обычно препятствуют перегоранию пробок и предотвращают сбои в системе жизнеобеспечения. В волосах поселяется веселый, беззаботный ветер, время снова замедляет ход и существование, как пустой бассейн, постепенно наполняется смыслом. Все, как будто, приходит в норму. Но расшатанная психика уже не способна подолгу работать на холостом ходу, постоянно требуя ускорения. Спокойствие раздражает, умиротворенность отталкивает своим шаблонным распорядком дней, ночей, слиянием суток и времен года. И тогда на смену неопределенному предчувствию приходит тоскливая в своей ясности мысль о том, что ты слишком устал даже для того, чтобы просто немного отдохнуть…
Отшумело лето… Было - и как будто не было... затерялось в бесконечной череде отшумевших «своё» будней, съежилось в застывшей глине времени, притаилось под небом, навечно приговоренным голубеть. И в этой настороженной тишине, нарушаемой лишь торопливым шуршанием карандаша по листу картона, да учащенным стуком встревоженного сердца, кто-то вновь и вновь воспевает прошлое… прошлое, которого не будет …


Добавлено (13.03.2012, 08:27)
---------------------------------------------
Сон в летнюю ночь

Почему-то, в который раз, проснулся. Наверное, устал созерцать черно-белые каракули снов, которые обрушились на шаткое сознание в минуту душевной слабости. И что теперь? Ах, да! Встать с измятого ложа, разодрать липкие веки и взглянуть на свет Божий…кажется так. Толкнуть дверь наружу, застыть на мгновенье на пороге, оглянуться. Что же дальше? Кажется так: нужно содрать кожу с усталого лица, вырвать с корнем опостылившие глаза, подернутые липкой пыльцой весенней радости, и продырявить ненавистный скворечник черепной коробки, выпустив на свободу теплый мозг, чтобы он, пенясь и дымясь, струился по щекам, чтобы радостные потоки серой каши стремительно срывались с неприступных утесов ссутуленных плеч и падали вниз, пачкая обувь и образуя веселые, пузырящиеся лужицы. Затем выпустить свои залежавшиеся кишки на свежий, пьянящий воздух, изъять трепыхающееся, словно мокрая мышь, сердце, и закинуть его высоко-высоко, туда, где ветер треплет розовую паутину заката. Достать сигарету, скуренную накануне ночью, вспомнить о связанных за спиной руках, выругаться матом, плюнуть под ноги, и шагнуть куда-то. Да и как затянуться, ведь легкие еще вчера проиграл в карты, а губы обглодали веселые гусеницы? Ах, зачем, зачем я проснулся? И куда теперь прикажете деть все это плюшевое тепло, весь этот грёбаный комфорт?!?
Под ногами игриво похрустывает яичная скорлупа. Сколько птиц сегодня взлетело в небо? Две, может быть три тысячи? Ах, да какая, к черту, разница… я-то по-прежнему здесь. И вот теперь медленно ползу на восход луны. Деревья тоже спешат покинуть черту города, и скрыться в болотах; они сбрасывают грязную рогожу коры и листьев, обнажая бледный ствол. Здесь им просто невозможно дышать… тут слишком много воздуха…
Желток фонаря, словно ленивая рыба, медленно плавает в теплой луже. Вот уж действительно интересная буква «ж»… Жить, Ждать, Желать,… и неваЖно. Все через «Ж»! А я вот, напротив – через «Я». А для чего, собственно, я? Я для чего?!? Чтобы путаться у всех под ногами?!?
Дети выходят из своих игрушечных домиков, и кидают в меня камни. Всем весело, и только слепая девочка не смеётся, и тянет мне навстречу свои ручонки. Но дети против… Они обступают её плотным кольцом, и через несколько мгновений на асфальте остается только смятый белый бант. Дети скалят зубы, их мордочки запачканы кровью. Но их не в чем упрекнуть – они просто-напросто учатся быть взрослыми. Я оставляю их одних, ведь мне нельзя пропустить восход луны.
Деревья скрылись в придорожной канаве. Картонный город остался далеко позади, и со всех сторон хлынули бескрайние поля, усыпанные звездной пылью и белыми огоньками цветущего папоротника. Как же здесь просторно! Радостный, удушливый ветер врывается в опустевшую, словно старое воронье гнездо, голову. Пузырьками радости всипают на языке звуки, и текут по воздуху, навстречу искрящейся тьме. Сколько же тут бабочек, звезд и пустоты!!! Как же мне, все-таки, везет! Луна выкатилась на середину неба, и ожидает. А мне до тошноты сладко от пьяного воздуха, пропитанного ароматом далеких гор, которых я никогда не увижу. Потаенные желания, закопанные на задворках подсознания, безобидные игры с оголенными нервами и высоким напряжением, - вот все что осталось от былой роскоши. Остальная часть помутневшей фотокарточки съедена ненасытным желтым пятном времени. И как вспомнить все то, что случилось, ведь кажется, если повнимательнее присмотреться, то на дне глянцевого отпечатка можно разглядеть эту приторно-слащавую гримасу пустоты. Тут бы и убежать прочь, пугая истошными воплями случайные мысли, роящиеся над головой. Но разве скроешься от этого навязчивого желания думать, думать наоборот, наугад, и невпопад, теряя драгоценные капли здравого смысла? Разве хватит рыхлой почвы, чтобы спрятать в её недрах останки души, изуродованной задорным лезвием логики?
Что же дальше? Никак не могу вспомнить… Может быть подпрыгнуть, зацепиться зубами за млечный путь, повиснуть вниз головой, и болтаться, словно никому не нужный бумажный змей?
Но что-то здесь не так. Луна, вспыхнув, падает с небосклона, и голодные поля проглатывают её бледный желтый труп. И я, в который раз, почему-то, просыпаюсь…



СтРаНнИк

Душный июльский день. Солнце, как бы извиняясь за свое отсутствие в течение всего лета, палило изо всех сил, покрывая тела страждущих драгоценным загаром. Тела лениво слонялись по пристани, наслаждаясь долгожданным зноем. Мутная, теплая вода, прохладительные жидкости, вялая, полусонная беседа… все располагало к приятному времяпрепровождению. Купаться было лень, и тела, рубились «в дурака» на пирсах; радио бурчало про невыносимую жару каменных джунглей, про долгожданные отпуска, и прочую бессмысленную муть. Мысли уносились навстречу «небесному палеву», распластавшему жгучие нити лучей по кристально-голубому кафелю небес…
В это время ОН притаился в заводи и наблюдал за телами на берегу, скрытый зарослями камыша от любопытных глаз. Теплая вода ласково покачивала его, и казалось что вот-вот двинется одна рука, затем другая, затем ноги, и все тело поплывет по течению по направлению к пирсам. Но что-то мешало ему сдвинуться с места. Тихая заводь, в которую попадали все «странники», удерживала их в своих теплых, мутноватых объятиях до тех пор, пока кто-нибудь из рыбаков не натыкался на «гостя» и не поднимал панику. Так случилось и на этот раз…
Человек в синей рубашке подтолкнул «странника» корягой, и тот медленно поплыл по течению. Тела, заметив что-то на воде, стали вглядываться в плывущий предмет, прикрывая глаза от слепящего солнца. Человек в синей рубашке медленно брел по берегу, сопровождая «странника» к пристани, где его поджидала группа людей в таких же синих рубашках. Тела оставили все свои ленивые занятия и застыли на пирсе, лишь изредка перешептываясь. На пристань вышла молодая, стройная женщина, и спросила у тел, куда ей нужно пройти. Ей указали место. Она, видимо, узнала ЕГО, вскрикнула и разразилась рыданиями. «Господи! Почему ты забираешь к себе таких молодых…мальчик мой! Ему же всего двадцать лет… ». Её причитания разносились по берегу, тревожа тела, но скорее раздражая их, нежели вызывая сочуствие. Женщина закрыла лицо руками, и опустилась на траву. Двое пришедших с нею людей уже разделись и спустились в грязную, прибрежную воду, и стояли над «странником», борясь со страхом, тошнотой, суевериями и прочей бессмыслицей. Тогда женщина в приступе бессильной злобы закричала одному из них: «Эй, ты! Дай мне перчатки, я сама его вытащу! А ты можешь стоять тут и улыбаться хоть до самого вечера!»… «Странника» наконец извлекли из воды, и положили на траву в тени прибрежного кустарника. Его тело было подернуто тонкой пленкой ила и речной грязи; лицо, подобно бумаге, размокло и раздулось; рука, согнутая в локте, замерла над лицом, как будто «странник», задремав, заслонялся ею от солнца. Человек в синей рубашке что-то записывал на листе бумаги. В «путевом листе» он отметил дату, время и место обнаружения «странника», записал его приметы и, перечитав документ еще раз, поставил внизу свою подпись.
Его сослуживцы блуждали вокруг «странника» поминутно роняя торопливые взгляды, и словно обжигаясь, отводили глаза в сторону... похоже, что это «досадное недоразумение» всех выбило из привычной колеи, и теперь каждый стремился как можно скорее вернуться к своим обыденным занятиям. Женщина удалилась в сопровождении двух синих рубашек. Где-то за поворотом хлопнули дверцы, затем взревел мотор, и машина, натужно гудя, стала взбираться в гору. Тела еще долго прислушивались к удаляющемуся гулу, а когда все механические звуки наконец стихли, они, боязливо оглядываясь, обступили «странника». Чьи-то пальцы тянулись к его размокшему лицу, трогали грязную водянистую кожу, гладили слипшиеся волосы…таинственный гость как будто манил к себе. Затем «странника» бережно приподняли с земли, и осторожно ступая, понесли на вытянутых над головой руках…
Солнечные блики играли на маслянистой поверхности воды. Руки, придерживающие «гостя», медленно опустили его в теплую прибрежную грязь, лоснящуюся на мелководье. Несколько тел вошли в воду, и немного проводили «странника»; остальные же стояли на пирсах и смотрели как он, подчинившись течению, медленно скользил в теплом вареве реки, сдобренном желтоватой тиной и белёсым мясом дохлой рыбы. Через несколько минут «странник» пропал из виду, скрывшись за поворотом. Слабый порыв ветра попытался разорвать пелену зноя, но запутался в безжизненно повисших ветвях ивняка, и задохнулся. А ленивое, безжалостное солнце продолжало свою нехитрую работу…


[size=12]КОТарсис[/size]

Его звали Сукин Кот. И был Кот характеру мягкого, можно даже сказать покладистого. Весной Кот ходил на реку рыбачить, летом плутал по лесам, собирая целебные травы. А когда приходило время осени, Кот придавался легкой меланхолии, и попивая зеленый чай упражнялся в стихосложении. Зиму Кот вообще не любил, и поэтому с первым снегом засыпал до весны…
Как-то раз, когда весна наступила сразу после новогодних праздников, а сидячий марафон наконец-то подошел к своему логическому завершению, и одуревшие от чрезмерных возлияний соседи повыползали из дома в поисках пищи и зрелищ, Кот очнулся в своей голубой комнате на полу. За окном тусовался беспонтовый понедельник, и лишь небольшой ломтик линялого солнца гордо топорщился в сером, как туалетная бумага, небе. Вконец обнаглевшее дерьмо и прочий мусорок, почуяв неладное, вылезли из под снега погреться на солнышке. Кот бегал по лужам, и громко хохотал от приходящих в голову мыслей, то и дело наступая на битое стекло и вышеупомянутый продукт дефекации, повторяя про себя заговорную строчку : «Страха нету. Ветер шепчет. Скоро лето. Станет легче…». Природа стыдливо съежилась, обнаженная неожиданной оттепелью. На заборах пестрели графити за авторством неизвестного гасторбайтера-корейца, затерявшегося на бескрайней территории чужой страны с неприятными обычаями «бить лицо» или требовать мзду за просроченную регистрацию.
Нужно было пополнить запасы табака. Кот неторопливо шел по направлению к палатке, радуясь суррогатной весне и с наслаждением глотая холодный воздух. Мимо пронесся Маркиз де Макар. Его прогулочная таратайка, украшенная червленым серебром, с ревом исчезла за поворотом, моментально выпав из памяти. Маркиз, как человек занятой, спешил на работу, в то время как люди уже возвращались с обеда, и становились в очередь за пивом, дабы немного расслабиться. Кот протиснулся к окошку, протянул продавщице пригоршню монет и через несколько мгновений прикурил Первую Утреннюю Сигарету. В кармане что-то зажужжало и послышалась заунывная мелодия. Кот вынул из кармана перламутровую раковину и приложил ее к уху. Сперва был слышен только далекий шум моря, а затем кто-то сонным голосом попросил позвать Ангелину Леонидовну. Потом человек на том конце провода спросил о погоде на Таиланде, но Кот лениво отшутился, и сказал что больше этим не занимается. Человек что-то промычал, трижды извинился, и не прощаясь пропал из эфира.
Пригоршня барбарисовых леденцов отправилась в рот, а недокуренная сигарета пролетев полметра зашипела на мокром асфальте. Снег в поле упорно отказывался таять, несмотря на прямолинейные угрозы самозванки-весны. Кот двинул напролом через поле, так как не признавал коварного асфальта, всё время заводившего его в Зассаный Тупик. Единственной достопримечательностью этого славного, отхожего места, был человек по имени Коля, которого все почему-то звали Васей. Кот и Коля случайно познакомились в электричке, и сразу же подружились. Коля играл на трубе, учился на дизайнера и долгое время жил в Казахстане. Когда ритуальное обнюхивание было закончено, новоиспеченные товарищи принялись кататься на электропоездах, по дороге обсуждая несовершенство бытия и прочие глубокомысленные материи, снедавшие юный, не обремененный жизнью, разум…
Тем временем, Кот пробирался по заснеженному полю, держа путь в неоНОВО-ОГОРЁВО. Головастый Мышонок, живший в заброшенной конюшне, на днях телеграфировал о том, что на местности появился «твердый», весьма позитивного воздействия, и приглашал Кота «на плюшку чая». Коту это предложение показалось заманчивым, и он согласился проведать Мышонка в ближайший календарный понедельник.
На опушке леса стояла хижина Губернатора Зелёной Планеты. Губернатор суетился возле самовара, выставленного в сад, где среди яблонь притаилась чайная беседка без крыши. Губернатор давно уже грозился соорудить навес, но государственные дела постоянно мешали ему осуществить задуманное. Да и по правде говоря, в энциклопедии Юного Бойскаута было четко прописано, что «чайная беседка – это не жилая постройка с удобствами, а скорее место под открытым небом, удобное для астральной релаксации и подходящее для отвлеченных размышлений а так же счета небесных тел…». Губернатор любил когда все вокруг происходило строго по инструкции, и установив скамейку в центре яблоневых зарослей, вечерами вел учет небесных тел, попивая жасминовую настойку. Помимо всего прочего, он занимался разведением всякого рода «морских гадов» и упражнялся в остроумии по системе Зигмунда Поляковского, книгу которого Губернатор получил в качестве призента к 25-ой годовщине Великой Ноябрьской Легализации от группы товарищей из «Братства Фольги»…
Губернатор пригласил Кота на чашечку чая с чудодейственным лизергиновым мёдом и свежим березовым сыром. Кот вежливо отказался, ссылаясь на то, что Головастый Мышонок ожидает его, Кота, в гости, и распрощавшись с Губернатором, отправился дальше. Мысли назойливо дразнили воображение, пытаясь спугнуть шаткое душевное равновесие и причинить тем самым известное неудобство, когда неожиданное благо, невесть откуда взявшееся, улетучивается, оставляя после себя лишь неприятный привкус облома на языке.
В неоНОВО-ОГОРЁВО царила тишина и спокойствие. Бродячие псы грелись на солнышке, вычесывая блох и вылизывая яйца; дети копошились на DEADской площадке, поскрипывая ржавыми качелями, старики-наблюдатели толпились чуть поодаль, пиная пустые бутылки из под пива и в полголоса матерясь друг на друга. Неожиданная весна застала всех врасплох, и люди, ошалевшие от тепла, спотыкаясь и падая на скользкой наледи, оглашали округу радостными воплями. Кот взял левее детей, и вошел в подъезд, выкрашенный в приятный серо-зеленый цвет и искусно декорированный различными бытовыми отходами. Здесь нашлось место даже для старой газовой плиты, отработавшей своё и ставшей теперь тайником для хранения всяческого противозаконного «палева». Ещё в подъезде имелось высокое окно, заросшее паутиной и щедро посыпанное многовековым слоем пыли, окурками, шариками жеванной жвачки и тому подобными аксесуарами. Головастый Мышонок сидел на подоконнике и мастерил что-то из пластиковой бутылки. Это было его любимое занятие – что-нибудь мастерить. Кусок «твердого», размером с небольшой грецкий орех лежал чуть поодаль, прикрытый журналом «Юный Техник», а Головастый Мышонок, сверяясь с лицензионным чертежом, одолженным у Губернатора, сооружал «пластиковую утку». Затем он измельчил «твердый», сдобрил его славной щепоткой «астраханской махорки», перемешал, и нашпиговал головку «утки». Кот, по своему обыкновению отказался «взрывать», мотивируя это тем, что он ярый противник подрывных работ, да к тому же ещё и Заслуженный Пацифист Района, имеющий полное право на льготы. Мышонок принял отказ с пониманием и немедленно «взорвал» собственноручно…
Когда Кот вышел из подъезда, линялый ломтик солнца уже куда-то исчез с мутно-серого неба, а подлые сумерки уже лениво слонялись по неоНОВО-ОГОРЁВО, выискивая незадачливого прохожего, чтобы учинить с ним какую-нибудь подлость. Но Кот ухмыльнулся, и резким движением вынул из кармана Портативное Персональное Палево, при виде которого наглые сумерки боязливо дрыснули врассыпную. Благо, цветущее в душе, требовало прогулки, и Кот двинулся проселочной дорогой в направлении Зассаного Тупика. Его путь лежал мимо пожарной части, где служил достопочтенный старший брандмейстер Борман. В этот час выше обозначенный господин дежурил на наблюдательной башне и зорко взирал на округу, готовый в любую секунду сорваться вниз по пожарной лестнице и умчаться на встречу опасности в кабине большого красного грузовика, вооруженного водяной пушкой. Кот помахал Борману рукой; Борман в свою очередь поприветствовал Кота отточенным движением «под козырёк». Обменявшись любезностями, товарищи поделились последними новостями, посетовали на малодушие местного отщепенца Павлина, устроившего Губернатору Зеленой Планеты «теплый ПРИЁМ» со стороны службы Газ-Дырко-Контроля, и раскурив ритуальную папиросу, распрощались. Кот отправился дальше, а старший брандмейстер Борман вернулся к неустанному бдению окрестности…
Последний барбарисовый леденец лишился обертки и провалился в гостеприимно распахнутую полость рта. Вечер плавно перетекал в русло непроглядной ночи, обдавая легким морозцем, и принося с собой вспышки фар, россыпи неоновых вывесок, и долгожданный конец рабочего дня. Кот ещё какое-то время брел по дороге, уварачиваясь от грязи, вылетавшей из под колес проезжих машин, пока не свернул на лесную тропинку. Он шел навстречу желтоватому пятну подслеповатой луны, мелькавшей над верхушками сонных деревьев, по привычке закрыв глаза и тем самым лишив себя возможности сканировать лесные дебри на предмет обнаружения глубоких ям и прочих незамысловато-смертельных ловушек, заботливо расставленных матушкой-природой. Кот втягивал воздух через нос, прислушивался к удаляющимся звукам цивилизации. Благо, растекаясь по телу, размягчало душевные язвы, возникшие в результате столкновения с человеческой тупорылостью, выраженной в несправедливом обвинении в запредельности, свободомыслии и прочих крамольных выходках.
Внезапно лес кончился, и Кот, открыв глаза, обнаружил себя стоящим на асфальте. С минуту или около того, он пытался определить своё теперешнее местонахождение, и поняв, что бесповоротно заблудился, вынул из кармана перламутровую раковину и нажал секретную кнопку на задней панели. Раковина завибрировала, испуская золотистый дым, затем что-то внутри механизма несколько раз щелкнуло и на асфальте перед Котом открылся люк телепартационного колодца, подсвеченный приятным, нежно-розовым сиянием. Кот убрал раковину в карман и шагнул в колодец.
Пивная очередь с интересом наблюдала за тем, как в небе над автобусной остановкой появился мерцающий круг, а затем что-то большое упало в кучу грязного снега за гончарной мастерской. Из оцепенения всех вывела продавщица, заглядевшаяся на розовое свечение, и отпустившая три ящика «Балтики» бесплатно. Часть очереди, которая недополучила хмельного напитка, принялась подручными средствами выказывать ноту недовольства и возмущения. И о таинственном происшествии тут же было забыто…
Когда Кот выбрался из грязной кучи, было уже совсем темно. Циферблат луны медленно полз по грязным простыням небес, блистая белым фосфором. Мысли теплым воздухом поднимались вверх, и больше не пытались спугнуть шаткое душевное равновесие. Кот тихо дремал, свернувшись клубком на полу голубой комнаты, сквозь сон повторяя заговорную строчку : «Страха нету. Ветер шепчет. Скоро лето. Да не знаю я никакой Ангелины Леонидовны…»


Табачное облако

Этой ночью слепое око луны будет снова и снова заглядывать в моё окно. Я буду неподвижно сидеть в ореоле табачного дыма вслушиваясь в тишину и пытаясь уловить что-то кроме стука кровяного насоса и неторопливого шелеста уходящего времени. Темнота будет сочиться из всех щелей, липкой тягучей массой сползая с потолка на подоконник, и дальше, вниз по гладковылизанной стене, растекаясь по комнате, заполняя моё жизненное пространство бесцветным, замутненным киселём. Безмолвие восторжествует над звуками, тьма сотрет контуры и растворит тени, и лишь табачное облако будет парить в образовавшейся пустоте подобно белесому, полупрозрачному призраку.
Где-то за пределами окна, в тени поваленных деревьев притаилось что-то тоскливое, промокшее и озябшее. Быть может это Осень… или огрубевшее воображение затеяло какую-то малоприятную игру, в которой мне отведена роль всеобщей совести, блуждающей среди расслабленных, полусонных механизмов, гордо именующих себя ЛИЧНОСТЯМИ. И чего ради вся эта канитель с духовностью, способная обнажить лишь моральное уродство? Нет ответа…
От осознания того, что природный цикл как-то неожиданно завершил свой очередной виток, на душе становится сыро,неуютно.Наступило время сбрасывать кожу, собирать камни и считать цыплят, копаясь в мусорной куче воспоминаний, в надежде выудить что-то действительно стоящее, что-то более или менее соответствующее общепризнанной теории ПОЛЕЗНОСТИ, перебирая имена и лица, оставшиеся с «лучших» времен. Руки тянуться к фотоальбому - единственно действенному способу потерять из вида замозолившее глаза пятно действительности, и хотя бы ненадолго нырнуть в теплую, затягивающую топь воспоминаний. Телефонный звонок взрывает пыльную тишину, заставляет вздрогнуть, и стыдливо спрятать под подушку лица и пейажи, навечно застывшие в глянце. Телефон продолжает настаивать, рука медленно тянется к трубке, но не достигнув её, останавливается на пол-пути. Зачем...? Практически все, чьи голоса не оскорбили бы торжественности момента, уже давно играют в другие игры... а разговоры "о погоде" никогда не казались стоящими траты временных единиц.
Табачное облако обволакивает, убаюкивает, расслабляет до потери сознания, а луна тихонечко ползет по чёрному бархату неба, высекая бледные искры звёзд… Ах, как сладостно было бы забыться сном праведника, уставшего созерцать спираль дней, недель, месяцев, и ненароком выпасть из автобуса жизни на обочину, зарыться с головой в грязную придорожную кашу и наслаждаться тишиной, чтобы с первыми лучами весеннего солнца расковырять заспанные глаза и побежать наперегонки с ветром в сторону покосившихся хижин, вросших корнями в мерзлую землю, дабы разбудить таких же уснувших и прервать это безобидное заточение в камере гигантского морозильника…
Но что-то прерывает радужное видение. И снова вокруг лишь темнота и тишина. Сигарета выбрасывает вверх тонкую щупальцу голубого дыма, питающего табачный ореол. Облако обнимает, щекочет кожу, целует в губы, пытаясь проникнуть внутрь и свить гнездо в прохладной глубине полупустой черепной коробки. И только слепое бельмо луны взирает свысока, равнодушное ко всему на свете…




Мне всё равно, что вы обо мне думаете. Меня радует, что вы вообще научились думать...


Сообщение отредактировал psyhoz - Вторник, 10.04.2012, 07:47

  
 
AnniezeДата: Четверг, 26.04.2012, 13:06 | Сообщение # 18
Alien Disco
Группа: Promo
Сообщений: 8176
Награды: 21
Репутация: 85
Замечания: 0%
Статус: Offline
вроде все ок добавляется))



  
 
RetropsyhozДата: Четверг, 26.04.2012, 14:15 | Сообщение # 19
Хронический Рейвер
Группа: Активные трансеры
Сообщений: 10448
Награды: 41
Репутация: 168
Замечания: 0%
Статус: Offline
Слушать и Чувствовать…

Его звали Март. Дурацкое, и вместе с тем, довольно редкое и странное имя. Он сидел на подоконнике, и думал о прошлом. Прошлое согревало кончики пальцев сине-зеленым, едва змеящимся пламенем, не принося, однако, потерянного ещё в глубоком детстве наивного чувства восторженности. На улице, в кучах грязной листвы, копошился октябрь; было зябко, неуютно, хотелось горячего чая с клиновым сиропом и дружеского диалога с разумным существом, которое как старый, подвыпивший грузчик, неторопливо, с перекурами, разгрузит вагон невеселых мыслей, и на прощанье подарит леденец на палочке. Ещё хотелось поваляться где-нибудь на солнышке, в компании занимательной книженции, дабы задушить приступы легкой меланхолии и погрузиться в теплую, расслабляющую ванну ничегонеделания. В общем - хотелось забыться, стереться из памяти, сойти с тореной тропки ума и очиститься от внутренней пустоты …
Не так давно он узнал, что больше никому не нужен на этой земле. Его эгоизм, возведенный до уровня идолопоклонения, подобно Титанику, в конце концов натолкнулся на что-то действительно неизбежное, и теперь медленно погружался в черную бездну грязной, солёной воды, унося с собой безумного шестнадцатилетнего капитана, не пожелавшего покинуть корабль. В общем, - хорошего было мало… Всё чаще приходилось расплываться в вымученной улыбке, напрягать остроумие, и источать миазмы сарказма. Иногда ему самому становилось противно, когда он, улучив момент, кидал на себя беглый «взгляд со стороны». Иногда это ненадолго помогало, чаще – заставляло с нежностью в голосе, где-то в самой «глубокой глубине души» произнести знакомое «Ай да сукин сын!», и умилиться с этого трогательного зрелища…
Его быстро «вылечили» от беспечности, пару раз окатив из помойного ведра, трижды вытерли об него ноги и на прощанье затушили на груди сигаретный окурок, оставивший после себя гноящийся нарыв… в общем, - полюбили Его от души. Если задуматься, то Его вообще всегда кто-нибудь любил; он никогда не мог представить, что однажды никто не захочет слушать его душевные излияния и просто отвернётся в самый неподходящий момент. Когда это произошло, он ещё более углубился в свой маленький мирок, - единственное место, где всё было по-прежнему тихо и спокойно, но стены уже начинали потихоньку кровоточить, а потолок, утратив непорочную голубизну, обнажил чёрную воронку вихря, затягивающего в себя невесомый, иллюзорный пух…
Он пытался спрятаться от надоедливых мыслей. Хотелось банального человеческого тепла, способного согреть и успокоить, - и в то же время хотелось стряхнуть с себя остывшую золу, оставшуюся после такой знакомой, до тошноты предсказуемой постоянности. Когда он обнаруживал себя в одном из тех мест, где не так давно придавался сладостному забытью, в душе начинала скрестись слепая, беспомощная злоба. Он злился на себя прежнего, неискушенного ещё житейской мудростью и неспособного противостоять навязыванию жизненных ориентиров, взглядов, и «общепринятых понятий в рамках рациональной логики». Тогда ему просто хотелось верить в то, что всё вокруг подчиняется какой-то умозрительной силе, силе гуманной, справедливой и неспособной творить зло. Сама жизнь казалась тогда преисполненной смысла. Как давно это было…
Март вышел из подъезда, закурил. Дурная привычка выкуривать в день по двадцать пять сигарет, не правда ли? Но молодой организм с радостью воспринимал любую нагрузку, - будь то «никотиновая атака» или пятикилометровый марш-бросок, или (в худшем случае) – и то и другое вместе взятое. Вот и сейчас он направлялся на встречу с Мирабель. Её голос в телефонной трубке был как всегда наполнен радостными нотками, от которых во рту становилось сладко-сладко, и почти всегда хотелось тут же прижать этого человечка поближе к сердцу, и никуда больше не отпускать. Мирабель была тем странным, неземным существом, которое по каким-то причинам не успело покинуть Землю до того, как солнечную систему заблокировали и опечатали. Он впервые сел в вагон электрички и отправился на поиски уцелевших, заглядывая в лица пассажиров, и выискивая огоньки здравого смысла на дне полусонных, прищуренных глаз. Когда он в первый раз увидел Мирабель, в тот самый миг, когда их взгляды на мгновение пересеклись, он все понял… понял, что они нашли друг друга, и теперь вряд ли кто-то или что-то на этой планете сможет разлучить их, и даже ненадолго выпустил ситуацию из под контроля, без памяти влюбившись в неё…
Потом был переполненный вагон метро, где губы неожиданно впивались в другие, повинуясь мимолетному приступу неуправляемой, звериной нежности. Они редко смотрели друг другу в глаза, - чаще целовались вслепую. Но вскоре и эти безобидные шалости трансформировались во что-то более спокойное. Может быть, они просто пресытились легкомыслием...
Он шел по обочине. Бесконечный поток машин окатывал ксеноновыми вспышками; запах теплой резины, трущейся о ласковую простыню асфальта наводил на пошлые мысли. Он свернул в лес, и сразу ощутил приступ «сумеречной слепоты». Останавливаться не хотелось, но он все же замедлил шаг, и выждав, когда глаза настроятся на новый световой режим, нырнул в темную чащу. Он превосходно ориентировался в ночном лесу, даже в кромешной тьме умудряясь бесшумно и довольно быстро покрывать значительные расстояния. Но сейчас никакие расстояния не существовали… существовал только сладковатый привкус на языке, да тонкий, едва уловимый, но такой манящий запах Мирабель…
Они никогда не были достаточно близки… или, если точнее сказать, – всегда были достаточно далеки. То теплое, светлое чувство, которое их связывало, не успело перерасти во что-то более значимое, так и остановившись на уровне перманентной «платонической влюбленности». Может быть, именно такое положение вещей и было единственным правильным выходом из создавшейся ситуации… по крайней мере, так хотелось думать. Он любил её за то, что она была не такой, как все остальные представительницы прекрасного, в меру замороченного пола, а она отвечала ему известной долей взаимности. Лёгкий флирт, ни к чему не обязывающие встречи на берегу реки, долгие прогулки в хорошую погоду и телефонные откровения в холодные, зимние вечера, - всё это давало своего рода эмоциональную подпитку, успокаивало в моменты нервных срывов и даже в самых пограничных ситуациях позволяло чувствовать чьё-то незримое присутствие.
Он больше не чувствовал себя одиноким, никому не нужным. Мимолётная слабость обернулась неожиданным знакомством с разумным существом, которое, к счастью, ещё не разучилось чувствовать и сопереживать. Мира умела быть загадочной; она с легкостью угадывала течение мыслей, и он однажды обнаружил, что они уже довольно давно перешли на новый этап общения, не подразумевающий непосредственного вербального контакта. Достаточно было просто настроиться на нужную волну…
До освещенного участка оставалось ещё метров пятьдесят. Уже можно было различить фигуры женщин и марки машин, подъезжающих к мини-маркету. Март остановился. Торопиться было некуда. Мирабель немного опаздывала, да к тому же в глубине кармана томилась последняя сигарета, готовая в любую секунду поделиться с желающим кольцом ароматного дыма. Когда зацелованный окурок был бесцеремонно выкинут через левое плечо, и молодая луна величаво выплыла на середину небесной сцены, Мирабель вынырнула из темноты на противоположной стороне паркинга. Лунный луч скользнул по её лицу, и Март вспомнил как когда-то давно написал несколько зарифмованных строчек, восхитившись её лёгкой, почти незаметной бледностью. Тонкий, хрупкий фарфор, готовый рассыпаться в пыль от неосторожного прикосновения… и холодные, даже в июльский зной, руки. В тот день он проехал свою станцию метро. Вагон поезда, унесший Мирабель, давно исчез в чёрной расщелине туннеля, а Март всё ещё стоял на краю платформы. Глаза его были закрыты, а на лице застыла блаженная улыбка…
- «Здравствуй, Мира…».
- «Привет, Март… »
Они обнялись. «Вот так бы вечно стоять, обняв эти тонкие плечи, вдыхая запах этих посеребренных лунным светом волос, и больше ничего… ничего не надо…» – подумал он, заглядывая ей в глаза. Она улыбнулась, и отвела взгляд. «Знаешь, я так соскучилась по тебе. Вот ехала в электричке, и вспомнила как мы целовались в тамбуре. Ты помнишь? Это было в октябре, как сейчас…»
Она взяла его под руку. Март неторопливо шагал рядом с Мирой, наслаждаясь сумерками. Им некуда было спешить; они шли и разговаривали обо всём на свете, курили длинные черные сигареты и делились своими маленькими житейскими радостями. В присутствии Миры Март чувствовал себя значительно лучше. Внутренний мир наполнялся добротой; хотелось говорить комплименты, беззаботно шутить и от души улыбаться, шагая рядом с человеком, который, к счастью, ещё не разучился слушать и чувствовать…




Мне всё равно, что вы обо мне думаете. Меня радует, что вы вообще научились думать...


Сообщение отредактировал psyhoz - Четверг, 26.04.2012, 14:16

  
 
Phanatic_SoundДата: Среда, 04.07.2012, 16:39 | Сообщение # 20
~ Вечное Настоящее ~
Группа: Модераторы
Сообщений: 21749
Награды: 97
Репутация: 368
Замечания: 0%
Статус: Offline
psyhoz У тебя ещё осталось в закромах что-нибудь эдакое? Парочку рассказов осталось дочитать из твоих последних на этой странице, некоторые описания и состояния очень знакомы по прошлой жизни, даже своеобразную ностальгию вызывают. smile

हरे कृष्ण हरे कृष्ण
कृष्ण कृष्ण हरे हरे
हरे रम हरे रम
रम रम हरे हरे

Причина всех причин не имеющая причины



~ Один человек имеет право смотреть на другого свысока только тогда, когда он помогает ему подняться ~

  
 
Форум » Беседка » Обо всём » бытовая фантастика (рассказы)
Страница 2 из 5«12345»
Поиск: